Сегодня папе бы исполнилось 70 лет. Но, к сожалению, он ушёл в августе прошлого года. Для меня это было большим потрясением, как и для многих из моего окружения. Он умер у меня на руках, и это было страшно. Прошло время, и всё чаще я начинаю вспоминать эпизоды из детства, когда он был рядом и стелил солому для своего немощного дитя.

Так получилось, что половину жизни я его осуждал. Навеянные извне обвинения и повсеместная единая точка зрения «виновен», в конце концов, сформировали какой-то бесформенный образ в моём детском неокрепшем мозгу. Папа всегда говорил: «Вырастешь - поймёшь». Я особо не стремился к этому, так как понимать то, что мне не особо-то и хотелось, - история так себе.

Понимать я начал сейчас, как и водится, когда человека не стало. Что за хрень такая, что так происходит постоянно. Пока человек жив, он является частью какой-то контекстной жизненной цепочки, которую ты не замечаешь, ведь все процессы жизни настроены на привычный тебе уклад. Замечать начинаешь лишь тогда, когда все связи начинают перестраиваться, в следствии «Delete Folder».

Он открылся для меня совсем недавно - как глубоко несчастный человек, который всю свою жизнь старался быть полезным и хорошим. Это был человек с большой, доброй, жертвенной душой. Он много раз говорил «нет», но не потому что хотел, а потому что так надо было. И после этого очень сильно переживал, пил. Иногда бывал не скуп на негативные эмоции, но всегда находил в себе силы попросить прощения. Только у него самого прощения никогда никто не просил…

После того как родители развелись, он жил как попало, словно отщепенец. Скитался по каким-то непонятным квартирам, мастерским художников, снимал какое-то временное жильё. Постоянно жил на подножном корме. Но когда в выходные мы приезжали к нему (а приезжали мы каждые выходные), у меня возникало ощущение, что я попал в Грецию, где есть всё, — даже в постперестроечный период.

Он жертвовал своим временем, увлечениями, личными делами в выходные, да даже тупым лежанием на диване, чтобы встретиться с детьми, погулять в парках, заскочить к кому-то в гости. Это было сформированное им правило, которого он придерживался вплоть до моего позднего совершеннолетия. Как жаль, что я этого не ценил, но это было чисто потребительское поведение подростка, который считает, что весь мир строится и крутится вокруг его оси.

Мы с братом и моими двоюрными братьями буквально ушатывали его. Он был конечно моложе, энергии у него было больше, и он от души с нами играл и скакал на детской площадке в Стахановце. Я никогда не задумывался, что и где у него болит, и не видел, в каком состоянии после этого бешенства он приходил домой. А он просто был настоящим отцом. Просто он у меня БЫЛ!

Мы со своей стороны издевались над ним, так как он, по сути, никогда не вступал с нами в конфликт. По нашему мнению, он был мягким, слабохарактерным. Но в моей глупой и пустой голове никак не простреливала мысль, что он нас просто очень сильно любил. Любил так сильно, что не мог ничего сказать поперёк. И намеренно уходил от любого противостояния именно по этой причине.

Он всегда считал себя то ли недостойным семьи, то ли виноватым. Чувство вины ему привило общество, а он покорно его принял. Это был его крест, и он его нёс. Вот как мог - так и нёс. В последние годы жизни ему стало как-то особенно тяжело. Я это чувствовал, но не знал, чем помочь.

В наш последний разговор по телефону, накануне его смерти, мы много шутили. Сквозь шутки я слышал боль, но всячески старался его отвлечь. Меня никогда и никто не слушал так внимательно, как отец. А я, в свою очередь, так долго ни с кем не говорил. В конце каждого разговора он всегда говорил мне: «Спасибо, что звонишь, не забываешь». Я его отпустил, ведь нельзя эгоистично удерживать ушедших людей своими сокрушениями, но до сих пор не могу удалить его номер из записной книжки.

 

Царствия небесного тебе, Батя. Я всегда вспоминаю тебя.